Неточные совпадения
— Зато покойно, кум; тот целковый, тот два —
смотришь,
в день рублей семь и спрятал. Ни привязки, ни придирки, ни пятен, ни дыму. А под большим делом подпишешь иной раз имя, так после всю жизнь и выскабливаешь
боками. Нет, брат, не греши, кум!
Священник зажег две украшенные цветами свечи, держа их
боком в левой руке, так что воск капал с них медленно, и пoвернулся лицом к новоневестным. Священник был тот же самый, который исповедывал Левина. Он
посмотрел усталым и грустным взглядом на жениха и невесту, вздохнул и, выпростав из-под ризы правую руку, благословил ею жениха и так же, но с оттенком осторожной нежности, наложил сложенные персты на склоненную голову Кити. Потом он подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай бог ноги! Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся на
бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее, брат, тащи! Не
смотри на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты,
в качестве животного, имеешь право не признавать чувства сострадания, не то что наш брат, самоломанный!
Я
посмотрел на него. Редко мне случалось видеть такого молодца. Он был высокого роста, плечист и сложен на славу. Из-под мокрой замашной рубашки выпукло выставлялись его могучие мышцы. Черная курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза. Он слегка уперся руками
в бока и остановился передо мною.
На диване было неудобно, жестко, болел
бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться
в спальню, осторожно попробовал встать, — резкая боль рванула плечо, ноги подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока боль притихла, прошел
в спальню,
посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и, потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора
в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.
Клим промолчал, разглядывая красное от холода лицо брата. Сегодня Дмитрий казался более коренастым и еще более обыденным человеком. Говорил он вяло и как бы не то, о чем думал. Глаза его
смотрели рассеянно, и он, видимо, не знал, куда девать руки, совал их
в карманы, закидывал за голову, поглаживал
бока, наконец широко развел их, говоря с недоумением...
Самгин стоял у стены,
смотрел, слушал и несколько раз порывался уйти, но Вараксин мешал ему, становясь перед ним то
боком, то спиною, — и раза два угрюмо взглянул
в лицо его. А когда Самгин сделал более решительное движение, он громко сказал...
— Да, эсеры круто заварили кашу, — сумрачно сказал ему Поярков — скелет
в пальто, разорванном на
боку; клочья ваты торчали из дыр, увеличивая сходство Пояркова со скелетом. Кости на лице его, казалось, готовились прорвать серую кожу. Говорил он, как всегда, угрюмо, грубовато, но глаза его
смотрели мягче и как-то особенно пристально; Самгин объяснил это тем, что глаза глубоко ушли
в глазницы, а брови, раньше всегда нахмуренные, — приподняты, выпрямились.
Как-то днем,
в стороне бульвара началась очень злая и частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем послали
посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его
в кухню облитого кровью, — ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь
бок был
в крови, — казалось, что с
бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его...
Впечатление огненной печи еще усиливалось, если
смотреть сверху, с балкона: пред ослепленными глазами открывалась продолговатая,
в форме могилы, яма, а на дне ее и по
бокам в ложах, освещенные пылающей игрой огня, краснели, жарились лысины мужчин, таяли, как масло, голые спины, плечи женщин, трещали ладони, аплодируя ярко освещенным и еще более голым певицам.
В темно-синем пиджаке,
в черных брюках и тупоносых ботинках фигура Дронова приобрела комическую солидность. Но лицо его осунулось, глаза стали неподвижней, зрачки помутнели, а
в белках явились красненькие жилки, точно у человека, который страдает бессонницей. Спрашивал он не так жадно и много, как прежде, говорил меньше, слушал рассеянно и, прижав локти к
бокам, сцепив пальцы, крутил большие, как старик.
Смотрел на все как-то сбоку, часто и устало отдувался, и казалось, что говорит он не о том, что думает.
Из нашей же фамилии Простаковых,
смотри — тка, на
боку лежа, летят себе
в чины.
В отчаянном желании Грэя он видел лишь эксцентрическую прихоть и заранее торжествовал, представляя, как месяца через два Грэй скажет ему, избегая
смотреть в глаза: «Капитан Гоп, я ободрал локти, ползая по снастям; у меня болят
бока и спина, пальцы не разгибаются, голова трещит, а ноги трясутся.
Я вспомнил про Пимена и послушал дядьки. Я слез с лошади, и, когда я
посмотрел, как она носила потными
боками, тяжело дышала ноздрями и помахивала облезшим хвостиком, я понял, что лошади трудно было. А то я думал, что ей было так же весело, как мне. Мне так жалко стало Воронка, что я стал целовать его
в потную шею и просить у него прощенья за то, что я его бил.
Он облокотился на стол и подпер рукой голову. Он сидел к ним
боком и
смотрел в стену, пересиливая
в себе дурное чувство.
В самом деле ему ужасно как хотелось встать и объявить, что более не скажет ни слова, «хоть ведите на смертную казнь».
В то время, как Нехлюдов входил
в комнату, Mariette только что отпустила что-то такое смешное, и смешное неприличное — это Нехлюдов видел по характеру смеха, — что добродушная усатая графиня Катерина Ивановна, вся сотрясаясь толстым своим телом, закатывалась от смеха, а Mariette с особенным mischievous [шаловливым] выражением, перекосив немножко улыбающийся рот и склонив на
бок энергическое и веселое лицо, молча
смотрела на свою собеседницу.
В следующей камере было то же самое. Такая же была духота, вонь; точно так же впереди, между окнами, висел образ, а налево от двери стояла парашка, и так же все тесно лежали
бок с
боком, и так же все вскочили и вытянулись, и точно так же не встало три человека. Два поднялись и сели, а один продолжал лежать и даже не
посмотрел на вошедших; это были больные. Англичанин точно так же сказал ту же речь и так же дал два Евангелия.
Сидя одна, она иногда улыбалась так грациозно и мечтательно, что походила на беззаботную, богатую, избалованную барыню. Или когда, подперев
бок рукою или сложив руки крестом на груди,
смотрит на Волгу и забудет о хозяйстве, то
в лице носится что-то грустное.
Вот я тебе покажу людей!» Во мгновение ока дама взвизгнула и упала
в обморок, а Nicolas постиг, что не может пошевельнуть руками, которые притиснуты к его
бокам, как железным поясом, и что притиснуты они правою рукою Кирсанова, и постиг, что левая рука Кирсанова, дернувши его за вихор, уже держит его за горло и что Кирсанов говорит: «
посмотри, как легко мне тебя задушить» — и давнул горло; и Nicolas постиг, что задушить точно легко, и рука уже отпустила горло, можно дышать, только все держится за горло.
Он сидел на краю печи, свесив ноги, глядя вниз, на бедный огонь свечи; ухо и щека его были измазаны сажей, рубаха на
боку изорвана, я видел его ребра, широкие, как обручи. Одно стекло очков было разбито, почти половинка стекла вывалилась из ободка, и
в дыру
смотрел красный глаз, мокрый, точно рана. Набивая трубку листовым табаком, он прислушивался к стонам роженицы и бормотал бессвязно, напоминая пьяного...
Сидит
в лодке и так звонко кричит он нам
в окна: «Эй, нет ли у вас вина… и поесть мне?» Я
посмотрела в окно сквозь ветви ясеней и вижу: река вся голубая от луны, а он,
в белой рубахе и
в широком кушаке с распущенными на
боку концами, стоит одной ногой
в лодке, а другой на берегу.
— Тяжко мне… видения вижу! Намеднись встал я ночью с ларя, сел, ноги свесил…
Смотрю, а вон
в том углу Смерть стоит. Череп — голый, ребра с
боков выпятились… ровно шкилет. «За мной, что ли?» — говорю… Молчит. Три раза я ее окликнул, и все без ответа. Наконец не побоялся, пошел прямо к ней —
смотрю, а ее уж нет. Только беспременно это онаприходила.
Какие «заставки» рисовала Настя
в зачале «Цветников», какие «финики» по
бокам золотом выводила — любо-дорого
посмотреть!
Не слушая Алексея, что кони его не продажные, они
смотрят им
в зубы, гладят, подхлестывают, мнут
бока, оглядывают копыта и зовут парня
в трактир покончить дело, которого тот и начинать не думал.
Закончилось это большим скандалом:
в один прекрасный день баба Люба, уперев руки
в бока, ругала Уляницкого на весь двор и кричала, что она свою «дытыну» не даст
в обиду, что учить, конечно, можно, но не так… Вот
посмотрите, добрые люди: исполосовал у мальчика всю спину. При этом баба Люба так яростно задрала у Петрика рубашку, что он завизжал от боли, как будто у нее
в руках был не ее сын, а сам Уляницкий.
Они стояли к нему
боком.
В отце он не открыл ничего особенного. Белая блуза, нанковые панталоны и низенькая шляпа с большими полями, подбитыми зеленым плюшем. Но зато дочь! как грациозно оперлась она на руку старика! Ветер по временам отвевал то локон от ее лица, как будто нарочно, чтобы показать Александру прекрасный профиль и белую шею, то приподнимал шелковую мантилью и выказывал стройную талию, то заигрывал с платьем и открывал маленькую ножку. Она задумчиво
смотрела на воду.
Комната,
в которую Стрелов привел Петеньку,
смотрела светло и опрятно; некрашеный пол был начисто вымыт и снабжен во всю длину полотняною дорожкой; по стенам и у окон стояли красного дерева стулья с деревянными выгнутыми спинками и волосяным сиденьем; посредине задней стены был поставлен такой же формы диван и перед ним продолговатый стол с двумя креслами по
бокам;
в углу виднелась этажерка с чашками и небольшим количеством серебра.
Отчего Павел чувствовал удовольствие, видя, как Плавин чисто и отчетливо выводил карандашом линии, — как у него выходило на бумаге совершенно то же самое, что было и на оригинале, — он не мог дать себе отчета, но все-таки наслаждение ощущал великое; и вряд ли не то ли же самое чувство разделял и солдат Симонов, который с час уже пришел
в комнаты и не уходил, а, подпершись рукою
в бок, стоял и
смотрел, как барчик рисует.
Его высокородие входит при звуках музыки, громко играющей туш. Его высокородие
смотрит милостиво и останавливается
в зале. Дмитрий Борисыч, скользящий около гостя
боком, простирает руку
в ту сторону, где приготовлена обитель для его высокородия, и торопливо произносит...
Люблю я, знаете, иногда
посмотреть на нашего мужичка, как он там действует: лежит, кажется, целый день на
боку, да зато уж как примется, так у него словно горит
в руках дело! откуда что берется!
Она втиснулась
в толпу, туда, где знакомые ей люди, стоявшие впереди у знамени, сливались с незнакомыми, как бы опираясь на них. Она плотно прижалась
боком к высокому бритому человеку, он был кривой и, чтобы
посмотреть на нее, круто повернул голову.
— Слышишь? — толкнув
в бок голубоглазого мужика, тихонько спросил другой. Тот, не отвечая, поднял голову и снова взглянул
в лицо матери. И другой мужик тоже
посмотрел на нее — он был моложе первого, с темной редкой бородкой и пестрым от веснушек, худым лицом. Потом оба они отодвинулись от крыльца
в сторону.
Смотришь, и доложат: служу-де я честно…
в столицах жизнь дорога… нуждаюсь… ну, значит, экономические суммы, благо их много, и за
бока… тысяч пять на серебро и отсчитают заимообразно, да!
Наскучит!» Но
в подробности об этом не рассуждаю, потому что как вспомню, что она здесь, сейчас чувствую, что у меня даже
в боках жарко становится, и
в уме мешаюсь, думаю: «Неужели я ее сейчас увижу?» А они вдруг и входят: князь впереди идет и
в одной руке гитару с широкой алой лентой несет, а другою Грушеньку, за обе ручки сжавши, тащит, а она идет понуро, упирается и не
смотрит, а только эти ресничищи черные по щекам как будто птичьи крылья шевелятся.
Я снова
в городе,
в двухэтажном белом доме, похожем на гроб, общий для множества людей. Дом — новый, но какой-то худосочный, вспухший, точно нищий, который внезапно разбогател и тотчас объелся до ожирения. Он стоит
боком на улицу,
в каждом этаже его по восемь окон, а там, где должно бы находиться лицо дома, — по четыре окна; нижние
смотрят в узенький проезд, на двор, верхние — через забор, на маленький домик прачки и
в грязный овраг.
Рядом с полкой — большое окно, две рамы, разъединенные стойкой; бездонная синяя пустота
смотрит в окно, кажется, что дом, кухня, я — все висит на самом краю этой пустоты и, если сделать резкое движение, все сорвется
в синюю, холодную дыру и полетит куда-то мимо звезд,
в мертвой тишине, без шума, как тонет камень, брошенный
в воду. Долго я лежал неподвижно, боясь перевернуться с
боку на
бок, ожидая страшного конца жизни.
В песке много кусочков слюды, она тускло блестела
в лунном свете, и это напомнило мне, как однажды я, лежа на плотах на Оке,
смотрел в воду, — вдруг, почти к самому лицу моему всплыл подлещик, повернулся
боком и стал похож на человечью щеку, потом взглянул на меня круглым птичьим глазом, нырнул и пошел
в глубину, колеблясь, как падающий лист клена.
Она склонила голову на
бок и
посмотрела на него тем особенным взглядом,
в котором таилась какая-то загадка. Что выражал этот взгляд? Радость или только торжество одержанной победы?
«Разве вперед
смотреть?», — думал он, и ему казалось, что он должен это сделать. Ведь часовые могут задремать или просто так-таки прозевать огонь встречного судна, и корвет вдруг врежется
в его
бок… Он, Володя Ашанин, обязан предупредить такое несчастие… И ему хотелось быть таким спасителем. И хоть он никому ничего не скажет, но все узнают, что это он первый увидал огонь, и капитан поблагодарит его.
Сдвинувшись ближе, они беседуют шёпотом, осенённые пёстрою гривою осенней листвы, поднявшейся над забором. С крыши скучно
смотрит на них одним глазом толстая ворона;
в пыли дорожной хозяйственно возятся куры; переваливаясь с
боку на
бок, лениво ходят жирные голуби и поглядывают
в подворотни — не притаилась ли там кошка? Чувствуя, что речь идёт о нём, Матвей Кожемякин невольно ускоряет шаги и, дойдя до конца улицы, всё ещё видит женщин, покачивая головами, они
смотрят вслед ему.
Этот день прошел как-то скучно: все записи
в дневниках были сделаны, съемки вычерчены, птицы и мелкие животные препарированы. Словом, все было
в порядке, и надо было заняться сбором новых материалов. Весь день мы провели
в фанзе и рано вечером завалились спать. Как-то вышло так, что я проснулся ночью и больше уже не мог заснуть. Проворочавшись с
боку на
бок до самого рассвета, я решил одеться и пойти на рекогносцировку
в надежде поохотиться за крохалями и кстати
посмотреть, как замерзает река.
Пирожков, измученный, поднялся
в свою комнату. Он с грустью
посмотрел на свои книги, покрытые пылью, на микроскоп и атласы. День за днем уплывали у него
в заботах"с
боку припека", Бог знает за кого и за что, точно будто сам он не имеет никакой личной жизни.
Околоточный сел за стол и начал что-то писать, полицейские стояли по
бокам Лунёва; он
посмотрел на них и, тяжело вздохнув, опустил голову. Стало тихо, скрипело перо на бумаге, за окнами ночь воздвигла непроницаемо чёрные стены. У одного окна стоял Кирик и
смотрел во тьму, вдруг он бросил револьвер
в угол комнаты и сказал околоточному...
Илья слушал её тонкий, сухой голос и крепко тёр себе лоб. Несколько раз
в течение её речи он поглядывал
в угол, где блестела золочёная риза иконы с венчальными свечами по
бокам её. Он не удивлялся, но ему было как-то неловко, даже боязно. Это предложение, осуществляя его давнюю мечту, ошеломило его, обрадовало. Растерянно улыбаясь, он
смотрел на маленькую женщину и думал...
Вот извольте
посмотреть, — прибавил он, оттыкая одну из ближайших колодок и заглядывая
в отверстие, покрытое шумящей и ползающей пчелой по кривым вощинам: — вот эта молодая; она видать,
в голове у ней матка сидит, а вощину она и прямо и
в бок ведет, как ей по колодке лучше, — говорил старик, видимо увлекаясь своим любимым предметом и не замечая положения барина: — вот нынче она с калошкой идет, нынче день теплый, всё видать, прибавил он, затыкая опять улей и прижимая тряпкой ползающую пчелу, и потом огребая грубой ладонью несколько пчел с морщинистого затылка.
И вдруг перед ним встает смерть. «Нельзя было обманывать себя: что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда
в жизни не было с Иваном Ильичем, совершалось
в нем». Что бы он теперь ни делал — «вдруг боль
в боку начинала свое сосущее дело. Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и
смотрела на него, и он столбенел, огонь тух
в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: неужели только она правда?»
— Вот еще боярыня какая! а тебе бы, чай, хотелось, лежа на
боку, сделаться колдуньей? Ну, если успеешь, подкинь соломки, да
смотри, чтоб никому не
в примету.
— Пошто села к окну?
Смотри — надует
в бок, захвораешь еще!.. — говорил он ей сурово и ласково. — Что ты скачешь по лестнице-то? Встряхнешься как-нибудь… А ты ешь больше, на двоих ешь, чтобы ему хватало…
А когда море спокойно, как зеркало, и
в камнях нет белого кружева прибоя, Пепе, сидя где-нибудь на камне,
смотрит острыми глазами
в прозрачную воду: там, среди рыжеватых водорослей, плавно ходят рыбы, быстро мелькают креветки,
боком ползет краб. И
в тишине, над голубою водой, тихонько течет звонкий задумчивый голос мальчика...
Шуршат и плещут волны. Синие струйки дыма плавают над головами людей, как нимбы. Юноша встал на ноги и тихо поет, держа сигару
в углу рта. Он прислонился плечом к серому
боку камня, скрестил руки на груди и
смотрит в даль моря большими главами мечтателя.